Всяк возносяйся смирится, смиряяй же себе вознесется. Лук. гл. 18. ст. 14.

Не можно бы кажется поверить, чтоб человек, будучи земля и пепел, вздумал когда гордиться; человек слабый, недостаткам всяким подверженный, а к томуж, ежели его дела разсуждать, и суду Божию повинный, начал превозноситься, да ещё пред самым Богом, пред которым и весь мир есть капля падшая из Окиана. Однако сие бедное животное надымается, возвышается выше кедров ливанских. Сия пылинка высоко о себе мечтает, презирает других, да ещё и братию свою.

Подлинно украсил Бог человека в создании превосходнейшими дарованиями, и умалил его малым чим от Ангел. Но оныя человек по большой части потерял; гордость его обнажила; человек в чести сый не разуме, приложися скотом несмысленным. А хотяб и подлинно оныя Богом дарованныя совершенства все и доныне в целости находились в человеке: однако оне не надымать нас должны, но возбуждать больше благодарить Богу, и больше смирять себя, что мы, не заслужив ничего, но имеем все; а в знак сея благодарности те дарования употреблять в пользу других. Но как сию богосозданную человеческаго естества красоту гордость разоряет: так напротив падшую паки возставляет смирение. Почему, какое между ими есть различие, в нынешнем слове поучимся. А ты призираяй на смиренныя Боже, предуготовь сердца наша к принятию спасительнаго учения твоего!

Нет никакова гордости с смирением согласия.

Гордости отец есть диавол, которой первый вознесся против своего Создателя, да на тож искушением своим привел и первосозданнаго человека; он поклонения требовал от самаго Сына Божия, и обещал ему дать все, хотя у себя не имел ничего. Такое свойство есть гордых самохвалов!

Но смирения родитель есть Бог, который обнищал, богат сый, да мы обогатимся его божеством. Он благоволил зрак раба приняв в подобии человечестем быть; смирил себе, послушлив бысть даже до смерти, смерти же крестныя. Да и что долготерпит согрешениям нашим, есть доказательством снисходительнаго смирения его. От многих он хулим бывает, а от всех пороками прогневляем: но погасил ли для того солнце, усыпил ли луну? никак. Он возсиявает солнце на злыя и благия, и дождит на праведныя и на неправедныя. А сему и нам велит подражать, говоря: научитеся от мене, яко кроток есмь и смирен сердцем.

Гордость не унижает себя, усматривая свои недостатки, или паче не усматривает своих недостатков, и хвалится тем, чего не имеет. Некоторой самохвал в Апокалипсисе говорит, что я богат и обогатихся, и ни что же требую: но божественный глас в той же час против его возопил: не веси, безумне! яко ты окаянен и беден и нищ и слеп и наг.

Но смирение не превозносится и тем, что имеет: или для того, что наши добродетели смешены бывают с недостатками; или для того, что при благополучном плавании надобно памятовать непогоду. Смирение подобно плодоносному древу, которое чем более отягощается плодами; тем более к земли преклоняется. Сказывают, что как Сократ Аполлиновым ответом объявлен мудрейшим из всех человек; то недоумевал, для чегоб тот Бог столь высокое о нем имел мнение: напоследок по многом разсуждении заключил, что неотменно для того Аполлин назвал его премудрым; что он Сократ не усматривал в себе никакой мудрости, и только знает то, что не знает ничего. Подлинно всяк слышит, что сия Сократова по видимому смиренная речь гордостию пахнет: но какия в язычниках есть недостатки, те исправить обязаны Христианы.

Гордость все себе и своим заслугам приписывает: она не думает, чему-нибудь быть такому, которое превосходило бы силы ея. Навуходоносор, гордяся построенным от себя великолепным градом и пространством своего владения, некогда так сказал: несть ли сей Вавилон великий, его же аз соградих в дом царства в державе крепости моея, в честь славы моея. Но вот уже уста его и заграждает святое слово: что имаши, человече!еже неси приял?аще же приял еси, что хвалишися, аки не прием?

Но смирение все отдает Богу: знает оно, что как всякое добро из сего источника проистекает; так в него же чрез признание наше и возвращаться должно. Избранный Христов сосуд сколько за благовестие Христово имел подвигов, сколько оказал церкви заслуг? однако совсем тем вместо того, чтоб великаго себе требовать от Коринфян почтения, так им говорит: Кто есть Павел, кто же ли Аполлос, но точию служители или орудия, которыя Бог употребил для приведения к вере вас?

Гордость думает постигнуть все, и тайны Божия, и возносится выше разума Христова. Ей все то не вероятно и не возожно быть кажется, что с слабым человеческим не сходно разсуждением. Премудрый Павел от Философов осмеян был, когда проповедывал воскресение мертвых; ибо высота божественных таин сим мудрецам не вместима была.

Но смирение пленяет ум свой в послушание веры: оно утверждается на священном якоре, яко не возможно солгати Богу; утверждается на основании Апостол и Пророк: признает оно с Соломоном свою слабость, что едва разумеваем, яже на земли, и яже в руках, обретаем с трудом: а яже на небесех, кто изследи? волю же твою, Боже! кто познал; аще бы не ты дал еси премудрость, и послал еси Духа Святаго твоего от высоты?

Гордость наказующую руку Божию не терпеливо сносит, но с роптанием. Вот негодныя свирепеющаго Израиля слова, которыя в лице Моисея касались самого Бога! Вскую, говорил он, введосте сонм Господень в пустыню сию, погубити ны и скоты нашы? И вскую сие? изведосте ны из Египта, еже приити на место злое сие. Так ли отеческое наказание принимать надобно детям? Да многие и из нас, когда промысл Божий попустит впасть в некое искушение, обыкли говорить: о когдаб я умер! да чем я согрешил? не мало ли хуже меня, которые однако благополучно живут? И так становимся мы судиями в собственном деле своем, а опровергаем Божий суд.

Но смирение с радостию приемлет наказание Божие. Ибо оно себя уверяет, что чаша горести, от руки Божией поднесенная, обратится некогда в сладость, и которыя вмале наказани были, великими благодетельствовани будут. Смирение в средине напастей ко утешению своему поет: благо мне, яко смирил мя еси. Господь даде, Господь и взят: буди имя Господне благословенно от ныне и до века.

Гордость других презирает, и по разуму своему и по делам своим подобнаго себе не находит. Тому самый ясный пример нынешний Фарисей, который весь свет против себя поставил в ничто: несмь яко же прочии человецы; а чрез сие, и что малое имел, потерял. Считает окаянный у других сучки, а своего и бревна не усматривает: и по тому наипаче беден, что мало имеет надежды ко исправлению; ибо для исцеления надобно наперед признать свою болезнь.

Но смирение со всеми своими дарованиями ниже других себя ставит. Ибо в смиренном человеке многое знание открывает, сколь он много ещё не знает; а добрыя дела показывают, сколь много добра ещё не зделано, что зделать было надобно: а чрез сие всегда у него в памяти остается одно златое присловие: колико высок еси, толико смиряй себе.

Гордость к немощам человеческим не снисходительна: она других поступки все ругательно пересуждает; все слова не милосердо критикует; смеется падению брата своего, и строго за оное выговаривает; наказывает без сожаления, жжет да рубит, так, как бы не был подвержен сам слабостям общим человеческому роду.

Но смирение снисходительно, и немощами других не иначе как собственными своими движется. Оно других дела и слова старается толковать на добрую сторону. Видя брата согрешающаго, говорит: он человек; он не с умыслу сделал; он исправиться может; мы и сами томуж подвержены. А сею тихостию больше пользуется другой, нежели безразсудною иных строгостию. В чем нам действительнейшим примером есть сам Спаситель, о котором Исаия предсказал: что трости сокрушенны не преломит, и льна дымящася не угасит; то есть, будет к грешникам снисходителен.

Гордость бывает подзорчива. Ей все других дела, слова и намерения нечто предзнаменуют; она на все делает примечание, и из всего выводит все. Говорит ли кто? она прилагает к себе: предпринимает ли кто что? она опасныя из того заключает для себя следствия: молчит ли кто? она примечает в том сплетаемыя для себя подлоги, и сама себя безпокоит, и другим спокойным быть не попущает.

Но смирение есть просто и не хитростно: оно на все младенческим взирает оком, и все голубиным принимает сердцем. Такое свойство, думаю, политикам не вместительно; но сие зрелище увеселяет очи самаго Бога.

Гордость бывает разбирчива. Это не так; другое не к стати; честь не честь, должность не должность, награждение не награждение. Она других определениями не довольна, и всякия награждения почитает ниже своих заслуг. Кажется, что таким неблаговременным упрямством погрешил великий Моисей: Бог велит ему итти к Фараону для изведения Израиля из Египта: Он говорит, что не поверят. Бог уверяет его обращением жезла в змия; Он говорит: косноязычен есмь. Бог определяет Аарону говорить вместо его: он просит, чтоб пожаловал избрал на сие посольство другаго.

Но смирение все за благо приемлет; смирение всему послушно: в щастии не превозносится, в нещастии не унывает, и данной от Бога талант умножает с кротостию. Отче небесный! взывает оно: да будет воля твоя, яко на небеси и на земли.

Гордости не приступна Божия благодать. Господь бо гордым противится. Ибо надобно наперед признать свою нищету, чтоб удостоиться принять благодати богатство. И так сколькоб человек ни возносился; но очи Господни гораздо выше; и будет время, что смирится высота человеческая, а вознесется Господь един в день оный.

Но от смирения не отступна благодать. На кого воззрю? спрашивает негде Бог. Господи сил! воззри на седящих на высоких колесницах, воззри на блещащихся златыми одеждами, воззри на высокомудрствующих словесников. Нет: обходит сих всех божественное око, а токмо взирает на кроткаго и молчаливаго и трепещущаго словес его.

Гордость всегда нещастлива: она пренебрегает предусматривать будущие случаи и уловляется сетьми, которых не предвидела. Гордыя как будто нарочно за тем высоко поднимаются, чтоб упадши, сильнее разбиться. Но смирение всегда благополучно и безопасно: оно по земле ходит, и для того упасть не умеет.

Гордость всякому не приятна и мерзостна. Ежелиб кто стал самого себя пред нами превозносить, хотяб и правду говорил: дух наш от себя отвращает, да и сам гордый гордаго ненавидит. Но может ли быть приятнее и увеселительнее зрелище, как видеть человека всякими дарованиями преукрашеннаго, но кротко о себе разсуждающаго?

Видели мы, возлюбленнии Слушатели, какое есть между гордостию и смирением различие; а из того усмотрели два рода горделивых людей. Одни думают, что они уже в число святых записаны и других, яко грешников, презирают. Но таких, думаю, не много: ибо может большая часть не думают о Боге, нежели тех, коиб думали, что они своими делами одолжают Бога. Другия, коих побольше, превозносятся умом своим против истинны Христианской, и не принимают, что с их суетным разсуждением не сходно; с разсуждением, которое они почерпнули из глубины грамматик, из комедий и в вольных домах. Но сии широкохвостные павлины опустят свои перья, когда разсудят оныя Духа Святаго слова, что всяк возносяйся смирится, смиряяй же себе вознесется, Аминь.

И искаше Иисуса. (Лук. гл. 19. ст. 3.)

Пришедший взыскати и спасти заблудшего человека Господь, слушатели благочестивые! восхотел увидеть, чего люди на земле ищут: и увидел, что многие многая. Возрел вопервых на старцев и книжников:

и увидел что они верша закона суд, милость и веру оставляют: и так ничего более, только прибытка своего ищут.  Возрел на фарисеев: и увеидел

И искаше Закхей видети Иисуса. (Лук. гл. 19. ст. 3.)

Как из лука пущенная стрела прямо несется к мете: так человеческий дух естественно стремится к Богу. Обходит он все вещи яко недостойныя себя, и углубляяся в разсматривание красоты не созданнаго существа, находит тут все свое удовольствие. Ибо Бог создал человека ради себя; не в том разуме, акибы имел он в нем нужду, или бы находил в нем для себя какую пользу; но потому говорим, ради себя, чтоб человек не в другой какой созданной вещи, но в нем самом искал своего блаженства, чтоб в нем утопал, яко в Окиане сладостей. Сие воображая Давид радостным духом воспел: Возжада душа моя к тебе Боже! А к нему пристая некоторой церковный учитель сердцем своим к Богу беседует так: Создал ты нас, Господи! ради себя, и не спокоен дух наш, пока не успокоится в тебе.

Сие духа нашего стремление иногда в некоторых слабеет, но совсем истребиться не может. Слабеет оно, когда человек волю дает страстям, и яко младенец наружными вещами прельщается: но возбуждается паки, когда тот же человек пришед в самого себя разсудит несовершенства свои, и усмотрит, что все мнимыя увеселения или прошли, или пройдут, или ещё и в горесть обратятся.

Мы не можем отрещися, чтоб не чувствовали в себе сего сильнейшаго желания наслаждаться умным Бога зрением. Почему изследуем, где мы Бога видеть можем. А ты, не созданная красота, яви нам себя, да разумно видим тя!

В трех зерцалах Бога видеть мы можем: В зерцале тварей, в зерцале веры, и в зерцале славы. В первое смотрят младенцы; во второе возрастающие; в третие совершенные. Первое открылось при создании мира: второе при искуплении человеческаго рода: третие откроется при прославлении избранных Божиих. Посмотрим мы во всякое особь в предшествии несозданнаго света Господня.

Зерцало тварей ясно показывает нам Творца своего. Из создания их дознаем мы быть не созданному существу: что они всегда в целости своей сохраняются, доказывается из того неизглаголанная благость его: что они же порядочно управляются к своим концам, открывается из того безконечная премудрость Его: а все уверяет о Его неограниченном всемогуществе.

И как мы тварями совсех сторон ограждены, да и сами тут же включаемся: то нет вещи и нет места, гдеб мы не нашли изображенные следы Божества. Сию видимаго мира книгу златыми буквами написанную всяк читать может, и мудрый и невежа и младенец и возрастный, Еллин и Скиф, благородный и варвар. Народы различествующие языками сей общий разумеют язык. Любитель Божий куды ни обратит очи свои, везде находит любовную беседу с Богом; вещи вместо зерцала употребляет и от тварей к своему Творцу возносится. Некто сказал, что ему вместо учителей были дубовыя и буковыя деревья, под сению которых размышлял он в тайне сердца своего о Создателе мира сего. О Боже! В мори путие Твои, и стези Твои в водах многих: свидения Твоя, Господи, уверишася зело. Вся тварь нам громогласнее трубы всякой вопиет: Той сотвори нас, Той, а не мы. Давид блаженный столь углубился в размышление сие, что ему мир по красоте своей достойным показался ко украшению самого Бога. Он себе представляет, что Царь царствующих облекся в лепоту, облекся в славу и препоясался. Вместо ризы одевается он светом: Царский шатер у него небо; златотканный ковер разсеянные по земли цветы: увеселительные фонтаны скачущие из недр земных источники, быстротечные кони облака, великолепная колесница распростертыя ветров крыла, а слуги Его пламень огненный.

И для того подлинно, по учению Павлову, будут те пред судом Божиим безответны, которые б истинну столь ясную не признавали, делая насильствие совести своей. Ибо сила ведущая к познанию Бога влиянна в сердце всякаго человека. Невидимая бо Божия, яко-то присносущная сила Его и Божество, из размышления о тварях становятся видимыми. Почему трудно и поверить, чтоб были такие уроды, которыеб отвергая бытие Божие притом от собственной совести и от всех вещей обличаемы не были.

И хотя, по примечанию Пророческому, некоторой безумной рече в сердце своем, то есть, силится мысль свою на то склонить, акибы не было Бога. Но длячего он сию нечестивую мысль содержит только в сердце, а не произносит словами? спрашивает святый Златоуст. Для того, де, примечает учитель сей, что в самое то время, когдаб он отворил свои уста, вся тварь возопила бы против его, и дерзновенныя его уста заградила бы.

При сем случаи смотрения нашего в зерцало тварей, пришло мне на мысль оное Апостольское слово: Суете тварь повинуся неволею. То есть, вся тварь подверженна стала суете против воли и намерения Создателева. Такия слова кажутся противны тому, что мы утверждали, что твари не только не суть суетны, но и руководствуют к Богу. Какуюж здесь Апостол разумеет суету? Суета тварей есть употребление тварей во зло. Кажется бы не льзя поверить, дабы злость человеческая столь сильна была, чтоб самое намерение Божие превратить могла. Но есть то самим делом так. Язычество например вместо того, чтоб смотря на солнце, луну, и протчия небесныя светила, доходить до Бога, обоготворяли их самих: вместо того, чтоб от величества красоты созданий сравнительно рододелателя их познавать, им самим покланялись. Все Господни дела не своим путем пошли. Злодей употребляет воздух, чтоб удушить, огонь чтоб сожечь, воду чтоб утопить, железо чтоб убить человека неповиннаго. Благословенныя земли произращения зделались случаем обжирства и пиянства, красота тела поводом к безчестной похоти, злато возбуждением к лихоимству и сребролюбию, чести к гордости и презорству, разум к изобретению хитростей, науки бывают материею вечных споров и следовательно помрачения истинны. Нет по истинне столь доброй вещи, котораяб чрез необузданное человеческое своевольство не употреблена была во зло.

И так развращением нашим пресветлое сие тварей зерцало помрачилося: сия дел Божиих книга зделалась нам училищем всякаго зла: мир, вместо того, чтоб быть руководителем к истинне, и к источнику ея Богу, зделался полным соблазнов. Почему Пророки, Апостолы, Евангелие и все просвещенные люди принуждены увещавать нас, чтоб береглися мира, чтоб бегали мира сего лукаваго. Ах странное превращение! Тебе, Господи, правда; а нам стыд лица.

Не должно думать, акиб мир сам чрез себя худ был; нет: он есть дело рук премудраго художника. Но мы благое Божие сами себе обратили во вред: врачевство спасительное, которое нам дано в живот, то употребили себе в смерть, да явится, сколь силен грех, благим мне содевая смерть, как разсуждает Апостол премудрый.

Почему прямо отсюду следует, что мы зерцалом тварей к получению совершеннаго о Боге и блаженстве нашем познания довольны быть не можем, но имеем нужду, чтоб нам кто зерцало сие очистил, и чтоб сию божественную мира книгу нашим нерадением потемненную протолковал. Одним словом: нужда нам искать яснейшаго зерцала.

Такое есть зерцало веры, к которому подлинно несколько руководствует и зерцало тварей, но светлости сего уступает. Оное общее есть людям всем и самым грубым: сие есть собственно единым просвещенным. За такое зерцало почитаем мы откровение верою приемлемое. Но что видим мы в зерцале сем? Видим вопервых недостатки наши, и что мы весьма далеко отстоим от онаго конца, для котораго созданы мы. После сего вера возводит нас на славнейшее зрелище, на котором усматриваем мы, что сам Бог милосердием будучи подвижен одевается в плоть нашу и славу божества своего скрывает под покрывалом смертнаго человеческаго естества: а в сем будучи состоянии открывает он нам вечныя истинны спасения нашего; и смертию своею удовлетворив правосудию, все богатство благости своея истощает на нас. Чрез что не токмо успокоивает он совесть нашу от страха гнева Божия трепещущую, но и блаженными надеждами наполняет. Сей есть свет, который мы из зерцала веры почерпаем. О чем так восклицает богогласный Павел: Премудрость глаголем в совершенных: премудрость же не века сего, ни князей века сего престающих, то есть, которых с смертию вся наука исчезает; Но глаголем премудрость Божию втайне сокровенную, юже предустави Бог в славу нашу, юже никто же от Князей века сего разуме. И на другом месте: Мы вси откровенным лицем славу Господню взирающе, в той же образ преобразуемся от славы в славу, якоже от Господня духа.

Зерцало сие божественное всем открыто. Ибо милосердый Избавитель наш велегласно всех призывает к себе: Приидите ко мне и просветитеся, и лица ваша не постыдятся. Он предваряет и желания наши. Ибо так у Исаии сказывает о себе: Явлен бых не ищущым мене, обретохся не вопрошающим мене. Свидетеля в том имеем мы нынешняго Закхея, котораго трепетная душа не дерзала приступить к Проповеднику спасения: почему взлезши на дерево издалека умиленныя очи свои на него обращал. Но милосердый Владыка проникая во внутренность сердца его объявил, что он желает его страннолюбием угощен быть, и что он хотя греха отвращается, но грешника кающагося приемлет.

Таким светом осиявает нас зерцало веры: но совсем тем великий Павел и сей веры свет находит несовершенным. Он объявляет, что мы в жизни сей верою ходим, а не видением, как будто бы верою мы ничего не видим; или хотя и видим, но яко в зерцале и в гаданиях, то есть, поверхность одну сокровенных вещей, да и ту темно, в гаданиях. Кто убо не признается, что должно быть ещё другое яснейшее зерцало, в котором бы Бог нам познание свое сообщил совершеннейшим образом? Да и подлинно мы присносущнаго света сиянием некогда просвещенным себе быть надеемся. Ибо мы уже в сердце своем находим сея надежды основание, которому должно совершиться, и предвкусили уже сладость будущаго совершенства.

Третие убо во свое время откроется нам, слушатели, зерцало славы, в котором мы, по Апостольским словам: узрим Бога лицем к лицу, а по учению Иоаннову, узрим его, якоже есть. то есть, несозданная и непостижимая оная красота так себя откроет, какова она сама в себе есть и сколько бренный наш ум вместить возможет. О состояние, которое желание всякое превосходит! Но чтоб о нем обстоятельнее говорить, надобно особеннаго времени: а притом, понеже ещё его наше око не виде, ухо не слыша, и на сердце наше не всходило: то остается молить тебе, Боже и Отче Господа нашего Иисуса Христа, да сподобимся и мы видеть свет славы Твоея в свете блаженнаго лицезрения Твоего, аминь.

Проходя далее путём нашея жизни, сподобились мы, возлюбленные слушатели! вступить в новое вещей течение: а чрез то ближе к пределу нашему стали. Окончали один год, другой начинаем. Слава тебе премудрый мира правитель! то в безмерной тел бездне и нашего состава частицу не позабыл. Ибо состав наш так ничтожен пред тобою.

Но при сем смущаемся, когда видим, что цвет лет наших напоследок увядает, и всё к тлению непрестанно приближается. Которые яко утреннее солнце восходили, те на конец тёмным западом покрываются: у одних уже определение смерти на лице написано, а и другие не меньше имеют нужду ко Господу взывать: «Скажи мне Господи кончину мою и число дней моих кое-есть». Каковое сие есть естественное таинство! Признаться должно, что темнеет свет в очах наших, и помрачается наша мысль, когда воображаем целый, всех вещей союз, непроницаемой тьмою покрытый: а ещё больше ужасаемся, когда помышляем о бездне вечности, которая все вещей перемены должна в себе сокрыть. Но оставим премудрости Божьи сии столь высокия, и для слабости нашея мало понятныя тонкости. РаЗсудим, какое есть сходство между течением наших лет и дел.

Время без перемены быть не может, и всё, что переменам подлежит, есть во времени. А что подлежит переменам, то подвержено и тлению. Красота цветов увядает, приятная землю покрывающая зеленость жестеет и иссыхает, высокия кедры сокрушаются, твердые металлы ржа съедает: все животные на воздухе, на земле и на воде умирают и гниют, из гладких полей вдруг делаются бездны, а из бездны вдруг выходят огнедышащие горы.

Из общей всех вещей судьбы нельзя выключить и нас: ибо и человек во времени, и все его дела во времени. Ещё бо мы до оной блаженной вечности Христом обещанной не достигли: ещё нам то солнце не воссияет, которое днём и ночью светит, и не знает запада: ещё до того пребывающего града не дошли, которого строитель и художник Бог: ещё беЗсмертием глава наша не увенчана: ещё на пути стоим: ещё в океане мира сего плаваем. В сем странствии какие мы терпим перемены, кто сего или на других не приметил, или на самом себе не дознал.

Перемена в нас бывает или по летам, или по делам. По летам: младенчество полно слабостей: в среднем возрасте, ежели что уцелеет от болезней, то съедают несчастия, а несчастиям помогают страсти: дряхлая же старость сама чрез себя болезнь. Легли здоровы, встали больны: пошли веселы, возвращаемся смутны. Теперь красив, завтра безобразен. Ныне лёгок и проворен, но после скоро как только солнце несколько делает кругов, сам себе тягостен и несносен. Да и надобно ли сему удивляться, когда целость ншего состава разрушается, ежели только тоненькая порвётся жилочка, или маленькая остановится капелька крови.

Так справедливо писание святое напоминает нам: «Как жизнь ваша, — говорит оно, — пар есть, иже вмале является, потом же исчезает». Сию нашего естества слабость надменные и высоко о себе мечтающие пусть памятуют: а мы к тому же прибавим и сие, что жизнь наша кроме всех оных слабостей ещё краткими весьма ограничена пределами. Не успеем, так сказать, осмотреться взошедши в сей от бога нам построенный дом, как вот и зовут оттуда вон. Спросил некогда (? Фараон?) Иакова отца Иосифа, сколько ему лет; Иаков отвечал: «мылы <…> дние лет жития моего». А сколько тогда ему было лет: сто и тридцать. Что ты говоришь старче Божии! ещё ли твои лета были кратки; когдаб ты знал, что дние лет наших едва достигает семидесяти лет, а крепкие едва осьмидесяти, да и то с трудом и болезнями. Вот какая в летах наших перемена.

Но в большее придём умиление или паче ужаснёмся, когда посмотрим на перемену нравов наших. Младенческие и отроческие раздумья и желания нетверды и слабы. Юность свирепствует сладострастием, мужество честолюбием, старость корыстолюбием. В низко состоянии малодушны, в среднем недовольны, в высоком непомерны в скудости, ропщем, в богатстве суетимся, в чести надымаемся, везде себя беЗпокоим. Теперь кроток и тих: чрез час пылаешь гневом, и небо с землёю мешаешь. Теперь обходителен и приятен и друг: завтра холоден, неприступен и враг. Ныне набожен и благочестив: поле сбросив с себя узду страха Божьего бегаешь по стремнинам горам всяких своевольств.

РаЗсуждая сии нравов и лет наших перемены кого мы виною их поставим. Перемены лет наших, положим, что суть причиною неиспытанныя Божьи судьбы: но перемену наших нравовкому присвоим: дерзнём ли то приписать Богу; но ежели добросовестный человек на сие нравов развращение не может без сожаления смотреть, то всеблагии ли Бог о сем благоволит? Ах, слушатели! виною тому есть небрежение наше, неосторожность и вольное себя страстям порабощение. Пускай бы извинительны были, ежели бы в одном чем или в другом по слабости своей погрешили: ибо человеки мы. А ежели в пороках себя погружаем, ежели страстей записываем себя невольниками, ежели не дремлем, но на оба уха безопасно спим: то не остаётся нам как только стыдиться и краснеть <…>. Того ради подобает нам себя исправить, чтоб не вотце благодать Божью принять.

Но не совсем же смущаться нам надобно: ибо хотя во времени столь много терпим мы перемен, хотя время всё почти в тление приводит, но во времени же паки отрождается. При открытии приятныя весны, солнце светлее блистает, земля украшается цветами, источники прозрачные текут, древа листвием и плодами покрываются и весь обновляется естества вид.

Не позабудьте, что мы здесь сравниваем течение времени с течением наших лет и дел. Лет наших время прошедшее ничто, будущее неизвестно, настоящее наималейший пункт. Можно сказать о прошедшем лет нашихвремени, что оно прошло. Но нельзя того сказать о наших делах. Наши прошедшие дела не прошли. Нет! Пройти они не могут. Остались они, да и всегда останутся в совести. Добрые дела всегда веселят, веселят своим воспоминанием, веселят своими беЗсмертными плодами: а худые дела всегда беЗпокоят своим воспоминанием, беЗпокоят своими вредительными следствиями. И так дела наши не проходят. А хотя бы они и подлинно прошли, но паки возвращаются добрыя к нашей совести, а худые к нашему мучению. Что же касается до наших будущих дел, они почти всегда бывают основаны на прошедших и настоящих наших делах. Кто всегда себя ведёт честно, и тем как бы некоторую привычку к добродетели снискал: кто склонности свои в порядок привёл, кто и воображением беззакония гнушаться себя приучил о том весьма надёжно можно заключить, что он и впредь или нимало, или весьма трудно поколеблется, а наипаче, что наши дела зависят не от слепой судьбы какой, но от произволения и Божьей благодати, которая всегда нашим добрым намерениям опопешествует.

И потому заключить отсюду следует, что продолжение времени есть продолжение Божьей к нам благодати. Сие Божье благодеяние в час сей прославить мы должны. Ибо теперь входим в двери новАго году. Новый год есть благоприятный всякому случай к новым подвигам, к новым заслугам, случай благословенный к продолжению добрых намерении, к оказанию ревности, к исправлению погрешностей, младым к снисканию просвещения, старым к приготовлению себя к нестареющей жизни, грешникам к покаянию, праведникам к большему в добродетели успеху, всем к исполнению своей должности.

Боже в деснице своей содержай все концы земли, отворивши нам двери новаго году, отверзни и двери правды, да вслед них принесём тебе жертву благих дел в воню благоухания духовного: дондеже сподобимся наслаждаться самим тобою в блаженной вечности.

Аминь.